Цикл рассказов “Моя Одесса”

Инна Ищук

Маргарита

Утром на скамейке с кофе и сигаретой сидела старожил двора тетя Галя и Маргарита. Девушка приехала к знакомой акушерке, посоветоваться, как ей быть. Маргарита, пышная крашенная блондинка снова одна. В ночи кавалер наговорил ей грубостей. Пришлось покинуть его дом. А срок беременности уже второй месяц.
- Ничего, найдешь себе еще, – утешает тетя Галя. – Аборт не делай. А то без детей останешься…- и немного помолчав, тихо добавляет, – Как я.
- Не пойму, что этим мужикам надо, – сокрушается Маргарита.
- Как что, понятно!
- Чего я за первого не пошла. Дом в Мексике подарил.
- Дура, потому что!
- Это все из-за англичанина.
- Чего?
- Запал на меня, вот и поехала с ним. Два года с ним в Лондоне.
- Ну и где твой англичанин?
- На компьютерные игры подсел. Задолжал кучу денег. Вот я и рванула. Не дай Бог на меня долги повесят.
- Куда ж ты теперь, на Привоз?
Маргарита качает головой, отчего кудряшки скачут по плечам.
- Переводчицей пойду, зря я РГФ заканчивала? Буду начальника искать.
- Ну, с Богом! – одобряет тетя Галя. И встает следом, подбирая носок, который молоденькая соседка Танечка обронила, вешая белье.
- Смотри, все счастье растеряешь, – кричит ей тетя Галя.
- А ты на чужое рот не разевай, – защищает Танечку соседка баба Женя, – дотянувшая до семидесяти, несмотря на долгое проживание в радиоактивном районе АЭС. Она приехала в Одессу к командировочному, с которым начала роман. Но так его и не продолжила. Зато осталась в Одессе с дочкой Любой.
- На себя посмотри, – одергивает ее акушерка. – Я таких как ты нагляделась.
- Зато не одна, – парирует баба Женя, высматривая дочку Любу, которая снова не ночевала дома.
- Да ладно вам, – пытается помирить женщин Маргарита. – Что у вас во дворе такой дефицит мужиков. Идите на Привоз.
- Сама иди, – вступает в разговор Танечка. – Нам тут конкурентов не надо.
- А вот у нас мужик в селе был! – говорит баба Женя. – В войну ж никого не осталось, – Разве что инвалид слесарь Ваня. И все приглашали его ремонт чинить. Ну и потчевали как надо. Потом он уехал из села. И лет через 10 приезжает с женой. Идет по улице. А со всех сторон женщины к нему. Одна корзинку с молоком и сметаной, другая с творогом, третья – каравай. Жена удивляется, что за гостеприимство. Оказалось, что у Вани в этом селе 11 детей. Все похожие друг на друга. И главное матери с благодарностью к Ване – выручил!
Маргарита кладет руку на живот, все еще не зная, как ей поступить.
- Ну, пошла я, – прощается девушка.
- Удачи! – напутствует ее тетя Галя. И тут же встает в позу, потому что с лестницы спускается Валька, та самая, которая вчера на их Андрюшку, общего любимца двора полицию вызвала. Ну, выпил человек. Ну, Вальку притиснул. Должна была радоваться. Мужик же! Так и проживет до 50 лет одна. Валька осторожно пробирается по лестнице вниз, под возмущенными взглядами соседок. Нет, двор ей Андрюшку не простит. Такого сантехника, золотые руки еще поискать надо.
Андрюша – сирота. Но своим обаянием сумел в свое время получить квартиру в новострое от государства. Правда, из-за неумения жить, спустил ее за долги. А за оставшееся купил комнатушку в одесском дворике. Девчонки к нему репешком липнут, как он шутку отпустит. Знали бы они, как Андрюша себя сделал. Родился инвалидом. Пальцы ног были так загнуты, что он не мог бы ходить. Два брата здоровенькие развивались. А он из тройняшек самый невезучий оказался. Мать от него отказалась. Тут бы двоих поднять. А еще третий – калека. Андрюша в детском доме был любимцем. Благодаря своему нраву и работе над собой, стараниям врачей, свой недостаток исправил. Жених теперь завидный. Только никого по душе еще не встретил. А после третьей с кем не бывает…
Валька спускается вниз и быстрым шагом бежит со двора.
- А ту тебя, а ту, – кричит ей вослед тетя Галя.
А баба Женя, засунув палец в рот, пронзительно свистит.
Валька обгоняет Маргариту у ворот, сбивая с ног.
- Это к счастью, – почему то решила тетя Галя, помогая девушке подняться. – Теперь точно повезет.
Работать Маргариту взяли не переводчиком, а продавцом на Привоз.
- «Иностранцев по рынку тоже ходит. Вот и общение будет», – утешил ее хозяин, турок, который плохо говорит по-русски, но хорошо торгуется.
Магазин назывался “Все от пяти”. Китайский товар источал химический аромат, от которого у Маргариты кружилась голова. И когда молодой человек, зашедший к ним за покупкой, стал выбрызгивать на себя эфиры китайских одеколонов, ее душа не выдержала.
- Что вы делаете? Купите лучше хороший, пусть в два раза дороже, но вы же любой даме приглянетесь.
- А где? – спросил Андрюша, мотая головой. После разговора в участке с инспектором по поданному заявлению он решил привести себя в порядок и встать на мирный путь развития. Может даже жениться, если повезет.
- Я вам покажу, – вдруг сказала Маргарита. И сама себе удивилась. Она зашла к турку, который в тот момент считал деньги, и сказала, что уходит. Он выскочил за ней, уронив пачку. Купюры разлетелись, как испуганные канарейки. Но Маргарита уже прижималась к Андрюше, следуя в направлении фирменного магазина. Андрюша оказался не начальником. Всего лишь сантехником. Но его литая фигура, могучие плечи и что-то родное в выражении глаз и улыбке сразило наповал Маргариту. Все предыдущие романы казались ей мишурой по сравнению с этим ярким чувством, вдруг родившимся в ней при взгляде в незабудкины глаза парня. Андрюша выбрал духи для Маргариты. На халтуре он зарабатывал неплохо. И всегда имел копейку. И они направились к нему.
- Маргарита? – удивилась тетя Галя, увидев ее во дворе с Андрюшей. – Так ты не пошла в роддом?
- Все еще можно исправить! – пресекла ее девушка. И почему тетя Галя не рассказала, какой парень живет в их дворе. Не нужны были ей мексиканцы и англичане. А именно он, захвативший ее в плен с первого взгляда.
- А вы чем-то похожи, – заметила тетя Галя, разглядывая так быстро спевшихся молодых людей.
Андрюша открыл дверь своей крохотной комнатушки, пропустив Маргариту к кровати. Но не успел закрыть, как ее рванула соседка Люба, которая уже вернулась после ночных похождений, явно неудачных.
- Андрюша, один вопрос, – начала она.
- Любань, тебе денег одолжить? – мягко спросил парень.
- Ну да, сегодня ночь не удалась, – потупив глаза, сказала Люба. – Даже на сигареты нет.
Андрей вытянул полтинник и дал соседке:
Она тут же испарилась.
Не успела за ней закрыться дверь, как на пороге появилась Танечка с просьбой одолжить друшляк. У нее как у новосела, пока нет нужной посуды.
- Слушай, идем ко мне, – предложила Маргарита Андрею, видя, как здесь востребован ее желанный мужчина, – а то еще кран попросят починить.
Андрей быстро согласился. Ему Маргарита очень нравилась. И в отличие от других дам, иногда посещавших его, ему не хотелось быстро овладеть ею. Ему нравилось общаться с ней, чувствовать ее прикосновение, которое обдавало его жаром. Он хотел обнимать, шептать сладкие слова, как она ему нравится. И он, наверное, уже был не прочь прожить с ней всю жизнь. Они шли, влюбленные друг в друга с первого взгляда. И мир им казался чудом, подарком, случившимся в одночасье.
Маргарита жила в старинном трехэтажном доме с высокими потолками. Одна из трех комнат принадлежала ей. В других ютились отец и старшие братья. Мужчины работали. И целый день квартира была предоставлена во владение Маргарите. Она открыла дверь и пропустила Андрюшу. И закрыв дверь, в темноте, прильнула к его губам. В приправе вкусов они начали игру под названием Любовь, которую продолжили в ее комнате, плотно закрыв дверь. Они не слышали, как заскрежетали ключи в замке входной двери, как громыхали на кухне кастрюлями, говорил телевизор. Им было не до этого. И когда страсть, наконец, отпустила их, и Андрюша нежно сжал в объятиях обессиленную, но его Маргариту, он решился ей открыться.
- Знаешь, а я ведь из приюта, – вдруг сказал он, глядя в потолок.
- Ну и что? – прошептала Маргарита, – будто я приютских не видела. Я тебя от этого еще больше люблю. И мы будем вместе, навсегда!
- Ты меня не бросишь?
- После такого? Нет!!! Идем, познакомлю с семьей! – вскочила она.
Маргарита набросила халатик и выскочила в кухню, где ужинал седовласый мужчина и его сын.
- Папа, я хочу тебе представить моего будущего мужа, – сказала Маргарита, – Андрея Егорова.
- Здрасьте, – сказал Андрей, с интересом рассматривая мужчину и парня, который был зеркально похож на него. Как будто это он сидел напротив. Только в рубашке не синего, а желтого цвета.
Андрей тряхнул головой, словно хотел избавиться от наваждения. Но оно не проходило.
- Ну, садись! – показал отец Маргариты на табуретку. – Ты откуда такой? – Он внимательно посмотрел на Андрея, потом на сына. И вдруг застыл, пораженный догадкой. На лбу запульсировала синяя жилка.
- Постой, как зззвать тебя, – заикаясь спросил он, рассматривая гостя.
- Андрей, – повторил парень, – Егоров.
Он перевел взгляд с отца на брата, наконец приняв реальность.
- Вот вы значит, где….
За столом в сигаретном дыме повисло молчание.
- Ну, здравствуй, сын, – выдохнул отец, встав перед ним.
Андрюша усмехнулся.
- Здравствуй? – он вскочил с табуретки. – А я вас искал, – всплеснул он руками. – Как из приюта вышел, хотел найти, в глаза посмотреть. Спросить.
Отец опустил голову.
- Знаю, виноват. Но..
- И не сдох, папенька, выжил, вылечился.
- Боже мой, – огляделся по сторонам мужчина, словно потеряв равновесие, – Андрюша! Прости меня! – Слеза родилась крупным бриллиантом в уголке глаза и скатилась по щеке. – Мамы уже нет, – сказал он. – Она ушла через год, как мы оставили тебя в приюте. Я растил твоих братьев сам. Старший Валерий сидит за разбой. Виталик – хоть выбился в люди.
- Вот как! – Андрей снова сел на табуретку и взялся за открытую бутылку водки, налил по стаканам.
- И мне, – сказала Маргарита, опустившись рядом и не веря прозвучавшим словам.
- Тебе нельзя, – сказал Андрей. – Достань закуску.
Маргарита послушалась, достала закатку – маринованные огурчики и сало из холодильника. Хозяйством управляла она.
- Ну, за встречу, – поднял тост Андрей. Руки его дрожали. Он расплескал половину.
Они чокнулись и выпили.
Отец опрокинул стакан. И поставил на стол.
- Ты скажи батя, почему именно меня оставили, – наконец задал свой вопрос Андрей, мучивший его много лет. – Чем я вам не понравился? Урод, калека? Ну ведь справился же!
- Прости, – сказал отец. – Мать боялась, что не потянет. Я уговаривал, не хотел тебя оставлять, говорил, найду еще одну работу. Она наотрез. Так и уехали с двумя.
- Ладно, – сказал Андрей, наливая по второй. – Вот почему мне твоя дочка Маргаритка понравилась. – Одна семья мы, значит. Сестра моя. Прости, отец, согрешил.
Маргарита вдруг поняла все, что происходило в этой задымленной маленькой кухоньке, и завыла. Виталик непонимающе смотрел на происходящее.
Отец налил водки в стакан, выпил и рявкнул.
- Не сестра тебе, понял! Приемная она мне дочка! Женился я после Насти на Варваре. Взял вместе с Маргариткой. Да ее мамка быстро ушла следом. Вот и больше не рискую после того.
Андрей посмотрел на затихшую Маргариту.
- А ты бери ее, бери, только не обижай, – благословил отец и поднялся со скамейки. – И прости меня, ради Бога, сынок!
- Ну, давай брат, – поднял стакан Виталик. – За прибавление семьи.
- Не-е-е-ет! – вдруг закричал Андрюша и кинулся прочь из кухни.
Маргарита бросилась за ним. Он добежал до парка и упал навзничь на землю. Всхлипы сотрясали все его тело. Маргарита села рядом и стала гладить его по голове. Когда он затих, попытался подняться, но вскрикнул от боли и упал. Он снял ботинки. Пальцы ног загнулись под подошву. И стали такими же, как он родился.
- Уходи, – сказал Андрей Маргарите. – Видишь я снова инвалид.
- Дурак! – всхлипнула Маргарита. Ты мне любой нужен. Операцию сделаем. Руки у тебя золотые. Кран починить сможешь?
- Смогу, – Андрей обнял лицо Маргариты и приблизил к себе. Неужели точно любишь?
- Ага!
- Тогда звони в скорую. Я знаю, куда ехать, – сказал Андрей, обнимая ту, которой бы отдал бы уже все на свете, потому что он ее, наконец, нашел.

САМЫЙ ЦИМИС

Утром, ни свет, ни заря, Соню Абрамовну разбудил звук стиральной машинки. Через тонкие перегородки хорошо было слышно, как она заскрежетала, набирая обороты, и пошла вращать бельё соседей.

– Какого беса так рано стирать! – поворочалась под одеялом женщина. Но сна уже ни в одном глазу. Тем более, что сосед сверху, Степан, снова начал прибивать паркет, мелодично постукивая молоточком. Именно в выходные дни он «заканчивал» ремонт. Но, как известно, ремонт – это состояние души, в котором некоторые пребывают всю жизнь.

Чтобы не быть белой вороной, которая ничего не делает и только отлёживает себе бока, Соня Абрамовна начала отбивать мясо. Вчера верная подруга Сара Львовна, работающая в мясном корпусе Привоза, подкинула на отбивные хороший кусочек свинины. На обед должны были прийти дочка с внуками. Усердно отбивая куски, она выстукивала весёлую мелодию. Однако сосед стучал громче. Не выдержав состязания, женщина решила пожаловаться подруге на нарушителя тишины. Она вышла на веранду и обомлела. Общая верёвка, протянутая от дома до дома на уровне второго этажа, была полностью завешена простынями и полотенцами. Подруга, подкручивая роликом верёвку, пододвинула последний свободный кусок и заняла его своей ночной рубашкой.

– Ты что вздумала! – крикнула Соня Абрамовна. – А мне где вешать?

– Так ты даже не замочила свои простыни, – ответила Сара Львовна, – а у меня время не терпит.

– Откуда такая торопь! – поставила руки в боки Соня Абрамовна. – А где уговор: мою половину не занимать? Я зачем половину денег на верёвку и ролики давала?

– Ему ж всего полдня сохнуть, – не унималась подруга. – Солнце, вишь, какое жаркое!

– А я вот сейчас машинку запущу, – пригрозила соседка. – Сымай с моей стороны.

– Не сыму.

– Тогда я сама! – Соня Абрамовна потянулась за простынёй.

– Не смей! – крикнула Сара Львовна. – Всё перепачкаешь своими грязными руками.

– Шо, у меня руки грязные?

– И рот чёрный!

Соня Абрамовна задохнулась от возмущения и скрылась в комнате. Через минуту она вернулась с ножницами.

– Вот тебе черноротая! – перерезала она верёвку. Белье плавно спланировало на крышу пристройки первого этажа.

– Ах ты подлая! – скинула с себя косынку Сара Львовна. – Это за всё, что я тебе сделала? Вот я в Облэнерго расскажу, как ты счетчик скручиваешь!

– А ты самогонку гонишь и всю улицу вдрын спаиваешь, – кричала в ответ довольная содеянным Соня Абрамовна, – я ментам доложу, где ты бутылки прячешь.

– А ты незаконно веранду пристроила! Я в ЖЭК пойду. Вот тебя оштрафуют!

– А ты плиту газовую перенесла.

Соседи с интересом стали выглядывать из окон. Зойка с нижнего этажа выбежала и тоже включилась в спор:

– Да закройте вы свои хлеборезки, ребёнка разбудили!

– Ты своим басом его разбудила, – переключилась Соня Абрамовна, – хоть бы пелёнки стирала. А то вешает – вонь идёт!

– А ты из мусорки вчера апельсины собирала, – ответила Зойка.

– Да я тебя! – рассвирепела Соня Абрамовна. Пенсии на то, чтобы полакомиться фруктами, не хватало. А тут со склада ящик полугнилых апельсинов выбросили. Как не взять!

Щупленькая Зойка встала в стойку, приготовившись к атаке.

– Не трожь её, – выдвинула вперёд артиллерию Сара Львовна, – я тебе всю харю поломаю!

– Мине? – ткнула себя в грудь Соня Абрамовна. – Да я все патлы тебе повырываю! – И запустила руку в крашеные рыжие волосы подруги, собранные в хвост. Та в ответ стала молотить подругу по голове.

– Давай её, Сонька! – скандировал сверху плотник Стёпа, отвлёкшись от паркета.

– Задай, Сара, нечя наших трогать, – поддерживал сосед Петька из противоположного дома.

Сара Львовна схватила чугунную трубу, валявшуюся у двери, и двинула обидчицу. Та, как подкошенная, упала наземь.

– Сделала её! – только и сказал Петька и побежал вызывать милицию.

– Убийца, – зарыдала Зойка, – что стоите, скорую вызывайте!

Милиция и скорая приехали одновременно. К этому времени Сара Львовна обнаружила, что не может пошевельнуть рукой, так ей больно.

Утром Соня Абрамовна пришла в себя в палате. Голова её была обмотана бинтами, глаз заклеен, как у пирата. Рядом на табурете сидела с рукой на перевязи Сара Львовна.

– Возьми апельсинку, – протянула она, – силы восстанавливает. Как ты?

– Башка трещит. И не пили же вчера. Шо это было?

– Петька со Степаном верёвку восстановили. И ещё одну сделали. Теперь у нас личные, – поделилась соседка.

– Да ну тебя, – махнула рукой пострадавшая.

– Я тебе ещё окна выкрашу, мне краску дармовую подкинули, – продолжала тараторить Сара Львовна, – самый цимес будет.

– Только ты трубу эту от двери убери, а то в другой раз ещё под руку подвернётся, – ощупала свою забинтованную голову женщина.

– Уже убрала, – согласилась подруга, – а твоих внуков я борщом накормила и пирожков своих дала. Отбивные твои пожарила. Мяско-то ничего. Я ж плохого не дам. Дочка к тебе в десять утра придёт. Я ещё варенье сварю, мне малины принесли.

– А что, ментов вызывали? – Соня Абрамовна наконец сообразила, почему соседка так вокруг неё хлопочет. Она приподнялась и внимательно оглядела пришедшую с забинтованной рукой, – донесли, значит. На тебя протокол составили? – посмотрела она испытующе и тут же добавила, – узнаю кто – харю намылю.

– И я тоже, – поддакнула Сара Львовна. – Мы ж вместе сила!

– Сила! – повторила Соня Абрамовна и запихала в рот дольку апельсина. – Самый цимис!

На заработках

На перроне шумно. Тюки, ящики, люди. Ануца сидит на картонной коробке. В руках у нее завернутый в одеяло маленький Ионел. Она качает его, мурлыкая песенку и поглядывает на Виорела. Виорел курит папиросу и говорит с Некулче. Некулче – напарник. Он совсем не нравится Ануце, потому что оглядывает ее жадными, липкими глазами. Тем более он недавно вышел из тюрьмы. Но он помогал мужу, пока она лежала в роддоме. Правда без нее торговля у них не пошла. То по дешевке яблоки отдали, то назад повезли. Жаль Ионела негде оставить. Она – сирота. Родители Виорела ее не признают. У них для сына была своя невеста – дочка председателя колхоза.
Со стороны вокзала раздался голос диктора. Ануца не разобрала слов, но поняла, что прибывает дизель. На перроне засуетились, стали подхватывать тюки, взваливать мешки на спину. Показался поезд, желто-красный, усатый, фыркающий и шумный. Он подошел, обдав теплым воздухом. У Ануцы бешено заколотилось сердце. Опять она будет ездить с мужем после затянувшейся больничной жизни. Толпа кинулась к открывшимся дверям. Девушка прижала ребенка к груди. Люди толкались, падали на ступеньках и снова вставали, лезли в вагон. Через головы летели ящики, мешки, сумки. Ануцу подхватили и занесли в тамбур, пахнуло из раскрытых дверей туалета. Бедняжка задохнулась, протолкнулась в вагон. Виорел заталкивал ящики под сидения, Некулче, передав последнюю коробку в окно, влезал следом. Пассажиры шумели, толкались, пристраивали мешки и повозки, ссорились из-за мест. Ануца оказалась на скамейке возле бабки в сером, проеденном молью платке и в сапогах с налипшими кусками грязи. Грязь отпадала, когда она стучала ногой по коробке, стараясь запихнуть ее подальше под сидение.
Поезд вздрогнул и тронулся. Виорел расстегнул куртку и вытер пот со лба. Некулче перевязывал лопнувшую бечевку. Шумиха в вагоне улеглась. Переступая баулы, ругаясь с пенсионерками, с которых нечего было взять, и, щелкая розовые лоскутки билетов, прошел контролер. Следом за ним поднялась тетка в стоптанных сапогах и мужской куртке и принялась считать ящики.
- Мэй, – крикнула она, – собираем две гривны с коробки, будем платить таможенникам двадцать восемь за вагон. Пассажиры зашевелились, стали доставать кошельки. Некулче отсчитал деньги.
- Давай за коробку, – крикнула тетка. Бабка развела руками:
- Нема ничего.
- Мэй, – рассердилась тетка. Сейчас людей позову.
От ее крика ребенок проснулся и заплакал. Ануца открыла одеяльце. Личико Ионела сморщилось, нижняя губа оттопырилась. Пора его кормить. Девушка посмотрела на Виорела. Он пожал плечами и отвернулся. То, что касалось ребенка, он воспринимал болезненно. Но ребенок появился, несмотря ни на что, и занял всю ее жизнь. А теперь он хотел есть. Ануца расстегнула куртку и подняла мохнатую толстую кофту. Ребенок нашел сосок и жадно зачмокал. Тетка, собиравшая деньги, замолчала и перебралась к соседней скамейке. Бабка благодарно смотрела на сопящего младенца. Некулче отвернулся. Малыш успокоился и заснул.
В окне показались саманные домики, деревянные вагончики, люди с ведрами и кульками. Поезд остановился. Из тамбура повеяло холодом. Вошедший таможенник ткнул коробки, сложенные в углу вагона.
- Чьи, – крикнул он. И посмотрел на парня, приставшего с сидения. – Что везешь?
- Яблоки, груши.
- Сгружай, – приказал таможенник.
- Но как же, – растерялся парень и поглядел на скамейку, где сидела та, которая собирала деньги.
- Никаких но! – отрезал таможенник и обратился к пассажирам:
- Все коробки на улицу, больше пяти килограмм на человека не положено, – и ты сгружай, – прикрикнул он на хорошенькую хохлушку в малиновом платке.
- Та, у меня томаты, до дома везу, – оправдывалась она. Видя, что пассажиры не подчиняются, таможенник разозлился и схватил ящик парня и выйдя в тамбур, выкинул на улицу. Ящик стукнулся о землю и развалился. Яблоки покатились по траве. Парень испугался, и стал снимать свой груз. Хохлушка сжалась, ожидая расправы.
- Ну, дела, – пробормотал Виорел, и ничего не сказав Ануце, вместе с Некулче вышли из вагона. Ануца слышала их голоса и неумолимый тон таможенника. Потом все смолкло. На смену таможеннику в вагоне появились двое в синих формах. Высокий белобрысый проверял паспорта. Ануца поглядела по сторонам. Виорела не было, а встать и уйти было нельзя. Выход преграждал второй страж.
- Паспорт, – потребовал таможенник. Ануца опустила голову. – Чей ребенок? – спросил белобрысый.
- Мой, – удивилась Ануца и прижала к себе малыша.
- Откуда я знаю, что твой, – засомневался он, – может, ты его украла.
- Да она его кормила, – вступилась бабка.
- А у тебя, что за груз? – поинтересовался он у заступницы, – давай снимай, – и снова обратился к девушке, – поднимайся, на выход.
- Милай, у меня тильки одна коробка, – канючила бабка, як же я тягать ее буду.
- Нельзя, – прикрикнул белобрысый, – меньше языками трепали, ездили бы как раньше, теперь начальство понаехало.
Ануца подбирала растрепавшееся одеяло и с тоской думала, куда ее сейчас поведут. Только бы не отняли ребенка.
- Ладно, бабка, – Подумав, махнул рукой таможенник, – получше накрой тулупом коробку, я ее не видел. – А ты черноглазая замужем? – спросил он. Ануца кивнула. – Как будешь без мужа, заходи.
Ануца во все глаза посмотрела на него. Но таможенник уже не обращал на девушку внимания. Ребенок заворочался в одеяле. Ануца поднялась и стала его укачивать.
Поезд вздрогнул и задрожал. Ионел открыл ротик и с удивлением слушал. Захлопнулись электрические двери, и дизель пополз от станции. На перроне высаженные собирали рассыпавшиеся фрукты, перевязывали ящики и везли на повозках. Виорела не было. Ануца качала ребенка, поглядывая то на одну, то на другую двери вагона. Пассажиров на скамейках стало меньше. Везучая хохлушка вытаскивала из-под сидения спрятанные коробки. Бабка перемещала из подкладки в кошелек помятые купюры. В конце вагона появилась бутылка вина и пошла по рукам. Таможня осталась позади. Люди снова стали улыбаться и шутить.
В тамбуре послышались голоса. Ануца обернулась. Наконец-то. Некулче нес пакет с пирожками. Следом шел Виорел.
- Много дали за товар? – спросила девушка.
- Не твое дело, – оборвал Ануцу Виорел. Он в последнее время ни с того, ни с сего срывался на нее по любому поводу.
- По божески, – ответил Некулче.
Ануца, закусив губу, отвернулась к окну.
В окне мелькали деревья, еще зеленые, чуть тронутые желтой кистью осени. На полях зеленела трава. На туманном небе пятачком блестело солнце. Поезд приближался к Одессе.

Молдавский поезд для Одессы, настоящее нашествие. Такого количества ящиков, выгружаемых на перрон, не привозит ни одна одесская электричка. Для кишиневского дизеля даже отведена платформа, огороженная забором.
Взбодренные вином, пассажиры дизеля готовились к выходу, собирали коробки, поправляли резинки на тачках. Некулче открыл окно, чтобы первым выпрыгнуть на перрон. Поезд угрожающе зашипел и остановился. Две толпы, ожидающих и прибывших кинулись навстречу друг другу, кто через двери, сшибая соседей, кто через окна. Ануца отскочила от летящей через окно коробки и вернулась на свое место. Сердце ее колотилось. Раньше она юрко пробиралась через двери, и принимала коробки у Виорела. Теперь она даже не может выбраться из вагона. Вдруг она не успеет выйти и поедет назад. Она вспомнила недовольное лицо Виорела, вспомнила его придирки по каждой мелочи, раздражавшей его, и снова встала со скамейки.
- Ануца, – услышала она голос мужа, – чего там расселась, с под низу коробку давай.
Она наклонилась, одной рукой придерживая ребенка, другой шаря под скамейкой.
Возле уха послышалось теплое дыхание. Ануца увидела совсем близко раскрасневшееся лицо Некулче с капельками пота на лбу.
- Я возьму, – сказал он, – иди, – и вытащил ящик.
Через минуту Ануца стояла на перроне среди коробок, повозок, мешков, продвигающихся к воротам.
- Скорей- торопил Виорел жену, оглядываясь и подтягивая за собой тачку, – надо успеть место занять.
Но быстрее двигаться было все равно невозможно. Толпа медленно продвигалась к Привозу. У Виорела было свое место на каменных стойках. Там, где они остановились, на рядах уже краснели наливные яблоки, желтели груши и айва. Торговки недовольно потеснились. Виорел сгрузил коробки. Ануца стала стягивать резинки. Не может же она просто так стоять с малышом.
- Доставай кантарь и пакеты, – командовал Виорел. Пусть Некулче завидует его счастью, с ним после его тюряги ни одна баба ездить не хочет, вот он к Виорелу и пристал.
Некулче выложил яблоки на прилавок и поставил пустые ящики позади Ануцы. Но ей некогда было рассиживаться. Она выкладывала яблоки горкой. Вытянутый бордовый рихард в одну сторону, пестрый джанатан в другую, лимонный голден в третью. Она и платком яблоки обтирала, чтобы блестели, как солнышки. Ионела она устроила в коробке, положила ему под голову шарф и варежки. Подходили покупатели. Ануца взвешивала, клала яблочко впридачу. Горка таяла. Ионел проснулся и слушал, как шумит базар, мелькают руки и лица. Некулче торговал на другой стороне прилавка. Виорел все время уходил, искал товар, который возьмут в Кишинев, возвращался, садился на ящик возле малыша и принимался считать на калькуляторе. Он принес Ануце бутерброд и горячий кофе. В этот раз торговля шла как никогда.
У Ануцы скопилось столько денег, что карманы ее куртки оттопырились. А она все клала купюры, ссыпала мелочь. Азарт продажи захватил ее. К прилавку подходили люди. Продавщица только успевала набирать яблоки из ящиков в кульки и посматривать за вырученным капиталом. Пусть Виорел увидит какая она умница. Теперь они и товар обратно повезут: сахар и украинскую вермишель “Мивина”, и за квартиру заплатить смогут, и Ионелу сапожки можно будет посмотреть, ведь он скоро начнет бегать, а себе новую заколку. И бананов купит и еще…
У прилавка появилась цыганка черноволосая цыганка с подвязанным цветным платком.
- Ну, – потянулась покупательница к яблокам.
- По три, последние, – ответила Ануца.
- По два все заберу, – предложила цыганка, сжав яблоко в руке.
- Хотя бы по два с половиной. – попросила девушка, прикинув, что суммы едва хватит на сапожки.
- Это битое, – покупательница стала перебирать фрукты, – это треснуло.
- Где битое? – рассердилась Ануца, – я их бумагой перекладывала, где треснутое, в глазах у тебя повылазило.
Цыганка швырнула яблоко и отвернулась.
Ануца, кипя, собирала горку обратно.
- Вот ведь, – в сердцах сказала, – все настроение испортила. Она обернулась к малышу и увидела, что его в ящике нет…
Но на дне остались лежать только шарф и варежки.
Базар заметно опустел. Ушли, распродавшись соседки. Ануца кинулась к продавщице, стоявшей на краю ряда.
- Вы не видели ребенка?
Женщина перестала считать деньги и непонимающе посмотрела на Ануцу.
- Боже, – схватилась за голову Ануца. Она спрашивала прохожих, торговцев. Но никто ничего не видел. Она вернулась на место. Яблок на прилавке не было. Возле ящика с шарфом и варежками топтался Виорел.
- Наконец, – нахмурился он, – Где ты бродишь, сейчас поезд будет. Надо еще товар взять.
- Ионела нет, – заплакала Ануца.
- Что? – не понял Виорел.
- Украли, – зарыдала она.
- Дура, – разозлился муж, – никакого дела с тобой не сделаешь. – Давай деньги.
Он схватил пачку купюр из рук жены и пошел к выходу.
- Виорел, – Ануца побежала за ним, и вдруг остановилась и закрыла лицо руками. Нет, он не будет ей помогать искать малыша, он даже обрадуется, если она его не найдет. Ануца вспомнила черные глазки Ионела, носик в розовых пупырышках, голубые прожилки век и густые реснички. Вспомнила, как он тянулся к ней своими маленькими ручками с розовыми ноготками. И повернула назад. Она будет ходить по базару, по городу, пока не найдет малыша. Она ни за что отсюда не уедет без Ионела. И снова она бежала вдоль прилавков, расспрашивая встречных, заглядывая под столики, вглядываясь в лица прохожих. Над ней смеялись, один пьяный у кафе ухватил ее за руку, она вырвалась. У ворот она столкнулась с Некулче. Он вез на тачке мешок сахара.
- Ануца, – удивился он, – поезд пришел, – идем, мне еще три мешка надо взять.
- Я не поеду, – отвернулась она. Коса ее растрепалась, заколка потерялась, и волосы прядями падали на куртку, – Ионела украли.
- Да? – переспросил Некулче и прислонил тачку к забору. – Где?
Ануца махнула рукой и пошла по привозу.
- Подожди, – растерялся парень.
Навстречу торопилась бабка, соседка по вагону с пустой тележкой. Некулче заговорил с ней, она закудахтала, заохала и согласилась стеречь мешок сахара.
Дворники выметали мусор из рядов, складывали брошенные коробки, ящики. Последние торговцы укладывали непродавшийся товар. Некулче быстро шел по базару. Ануца едва поспевала за его высокими черными сапогами. Они вышли к автостанции. Ануцу бросило в жар. Она увидела цыганку, стоящую возле платформы:
- Отдай ребенка! – кинулась она на нее, ухватив за платок.
Цыганка отшатнулась и закрылась рукой. Ануца увидела, что это не та цыганка, что хотела купить у нее яблоки и беспомощно разжала пальцы.
- Стой, – приказал ей Некулче и отвел цыганку к магазину. Они о чем-то говорили. Цыганка отмахивалась, пыталась уйти. Некулче вытащил из кармана пачку гривен, приготовленных на покупку сахара, и помахал перед ее носом. Цыганка посмотрела на деньги и взяла парня за руку.
- Она знает? – спросила Ануца , когда Некулче вернулся к ней. Он пожал плечами. Цыганка исчезла. Ануца села на высокий бетонный бордюр и закрыла лицо руками.
Некулче вытащил сигарету и закурил.
- Твой, что ли, – сказал он. Со стороны базара донеся плач. Ануца удивилась, какой у Ионела звонкий голос и помчалась к торговым рядам. Среди коробок в ящике девушка увидела ребенка. Но вместо клетчатого одеяльца, в которое был закутан Ионел, было розовое, вместо прямого с конопушками Ануца увидела вздернутый носик, вместо черных ресниц Ионела таяли белесые реснички грудной девочки и рыжий волос выбивался из-под красной шапочки.
Ануца опустилась на стоящий рядом ящик. Подоспевший Некулче застыл рядом. На крик малыша, отложив метлу, семенила дворничиха. У забора на мешке сахара сидела бабка хохлушка.
Дизель уже ушел. Следующий поезд из Кишинева прибывал только утром.

Share this post for your friends:
Понравилась статья? Расскажите друзьям
Эта запись была опубликована в рубрике РАССКАЗЫ, РАССКАЗЫ ЗА ОДЕССУ и отмечена метками , . Добавить в закладки ссылку.

Комментирование закрыто.